ОВЧИННИКОВ ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ

Овчинников И.В
Овчинников Иван Васильевич — нач. Томского ГО НКВД

ОВЧИННИКОВ Иван Васильевич, 1898 г.р., место рождения: д. Леонтьево Макарьевской волости Варнавинского уезда Костромской губернии Российской империи;

национальность: русский; родители: [отец] – крестьянин (середняк); семейное положение: 2 дочери; социальное положение: служащий;

образование: в 1910 года окончил сельскую школу в с. Макарий-Притыки Макарьевской волости Варнавинского уезда Костромской губернии Российской империи; в 1912 году окончил 2х классную церковно-приходскую школу в с. Сквозники Дмитриевской волости Варнавинского уезда Костромской губернии Российской империи; в 1915 году окончил второклассную учительскую школу в с. Богородвское Богородской волости Варнавинского уезда Костромской губернии Российской империи; по образованию – учитель; по опыту работы – оперативный работник УГБ НКВД.

опыт работы: с мая 1915 года по февраль 1917 года (д. Леонтьево Макарьевской волости Варнавинского уезда Костромской губернии Российской империи) – хлебопашничество, своё крестьянского хозяйство; с февраля 1917 года по февраль 1918 года (Русская императорская армия Российской империи) – рядовой, Маршевский эскадрон 1-го гусарского Сумского полка; с февраля 1918 года по ноябрь 1918 года (д. Леонтьево Макарьевской волости Варкавинского уезда Костромской губернии Российской империи) – хлебопашничество, свое крестьянское хозяйство;

с ноября 1918 года по ноябрь 1921 года (Красная армия) – красноармеец, 16 дивизия им. Киквидзе 140 стрелковый полк;

с ноября 1921 года по январь 1922 года (г. Варнавин, Костромской губернии) – волостной продинспектор, Упродком; с января 1922 года по апрель 1922 года (г. Кострома) – курсант, Курсы Губпродкома; с апреля 1922 года по январь 1923 года (г. Варнавин, Костромской губ.) – районный и уездный продинспектор, Упродком; с января 1923 года по ноябрь 1923 года (г. Варнавин) – заведующий заготовительной конторой, Упродком;

с ноября 1923 года по май 1925 года (г. Барнаул) – сотрудник, Алтайский Губотдел ОГПУ; с мая 1925 года по март 1928 года (г. Рубцовск) – старший уполномоченный и заместитель начальника Окротдела ОГПУ, Оркотдел ОГПУ; с марта 1928 года по март 1930 года (г. Щегловск Кузнецкого округа Сибирского края) – начальник отделения и заместитель начальника Окротдела ОГПУ, Кузнецкий Окротдел ОГПУ; с марта 1930 года по январь 1933 года (г. Новосибирск) – начальник отделения, ППОГПУ по Сибири;

с января 1933 года по ноябрь 1936 год (г. Прокопьевск) – начальник горотдела ОГПУ-НКВД, работал вместе с прокурором МАЛЬЦЕВЫМ; Вот отзыв ОВЧИННИКОВА о прокуроре МАЛЬЦЕВЕ и о совместной с ним работе

015-1
МАЛЬЦЕВ Петр Степанович — Прокурор Прокопьевского района с  декабря 1933 года по август 1937 г.

» Если же говорить о МАЛЬЦЕВЕ, как о прокуроре в смысле его личной борьбы с контрреволюцией, то я могу сказать тоже только одно положительное. МАЛЬЦЕВ был не только прокурором, который следит за охраной революционной законности, которую мы иногда нарушали и он нас не только подправлял, но и был прямым бойцом с врагом. В отличии от Томского прокурора ЛАПТЕВА, который за 7 месяцев моей работы в Томске был у нас только один раз и ничем не помог, МАЛЬЦЕВ например почти ежедневно заходил в ГО НКВД, часто сам допрашивал арестованных, помогал изобличать врагов в к-революционных действиях и приводить их к сознанию. Скажу прямо МАЛЬЦЕВ в этом отношении составил отрадное и как мне думается редкое исключение из состава городских и районных  прокуроров нашего края. Он проводил большую воспитательную работу среди работников милиции и НКВД по поднятию качества работы и при его активном участии процент брака у нас в милиции, насколько мне известно из вашим отзывам был меньше чем в других органах НКВД»

с ноября 1936 года по май 1938 года (г. Томск) – начальник Томского ГО УНКВД по НСО ЗСК СССР и одновременно начальник Томского оперсектора НКВД; с мая 1938 года по июль 1939 года – начальник Управления дорожного строительств Главного Управления строительства Дальнего Севера НКВД СССР (Дальстрой);

звания: 22.03.1936 – старший лейтенант государственной безопасности (Приказ НКВД СССР № 176 от 22.03.1936); 29.01.1937  капитан государственной безопасности (Приказ НКВД СССР № 118 от 29.01.1937);

награды и поощрения (публичные): специальное звание – капитан Государственной безопасности СССР; знак «Почетный работник НКВД»; наградное оружие; звание – «почетный гражданин г. Прокопьевска» (интересно это до сих пор так?);

политическая деятельность (партийность): кандидат в члены ВКП(б) с марта 1921 года (Дивизионная Парткомиссия РКП(б) 16 дивизии имени Киквидзе); член ВКП(б) с ноября 1921 года (Варнавинский Чком РКП(б) Кастромской губернии); номера партбилетов члена ВКП(б) – 1) №0556460, 2) № 0111351 (выдан 3 июня 1936 года в связи с обменом №0556460 первичной парторганизацией Городского отдела НКВД, Прокопьевский Горком ВКП(б)); член президиума и член бюро Прокопьевского Гокома ВКП(б) с 1933 года по 1936 год; член Томского Горкома ВКП(б) с 1936 по 1938 год; {дополняется}

место жительства: [1937-1938 года, г. Томск] – г. Томск, квадрат ул. пр. Фрунзе и ул. Спасской (Советской);

смертьрасстрелян 19 мая 1941 года в городе Новосибирске по приговору Военного трибунала войск НКВД Западно-Сибирского округа СССР от 24 марта 1941 года.

Информация предоставлена с дружеского сайта «Расследование в отношении судьбы КАРАГОДИНА Степана Ивановича»

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ МАТЕРИАЛЫ.

КОПИЯ АКТА о представлении к награде начальника Томского горотдела НКВД И.В. ОВЧИННИКОВА

АКТ
о представлении к награде начальника Томского Горотдела НКВД по Новосибирской области – капитана гос. безопасности тов. ОВЧИННИКОВА Ивана Васильевича

Тов. ОВЧИННИКОВ 1898 г. рождения, член ВКП(б) с 1921 г., в органах НКВД работает с 1923 г. все время на оперативной работе. За весь период работы в органах НКВД тов. ОВЧИННИКОВ проявил себя прекрасно знающим оперативную работу и непримиримым борцом с врагами народа.

Провел ряд крупных следственных дел по различного рода к-р формированиям в бывшем Западно-Сибирском крае – Новосибирской области, созданным иностранными разведками. В 1936 г. вскрыл: диверсионную группу немецкого разведчика Бартольда, диверсионно— шпионскую группу, созданную немецким консулом Гроскопфом (группа Шнейдера), повстанческо-фашистскую организацию немцев, созданную немецким консулом Гроскопфом, японскую резидентуру во главе с японским разведчиком Грунько, немецкую диверсионно- шпионскую организацию в Кузбассе (фашистская часть троцкистско-диверсионной организации, возглавляемой Сибирским троцкистским центром).

Лично тов. ОВЧИННИКОВЫМ проведена разработка «Запад-Измена», по которой вскрыта немецкая национал-социалистическая организация, проводившая формирование фашистских штурмовых отрядов.

В 1937 г. под руководством и личном активном участии т. ОВЧИННИКОВА вскрыта в Томске крупная право-троцкистская к-p организация, вскрыто и изъято по Томскому оперсектору, созданному для руководства массовой оперативной операцией, ряд крупных организаций и филиалов «РОВС», арестовано 2257 участников «РОВС», вскрыты ряд организаций и групп польской разведки, арестовано 495 поляков, ликвидированы целая серия японских резидентур и организаций, арестовано харбинцев 183 челов. В операции по кулакам изъято и осуждено 1210 к-p одиночек и 449 чел. бандитствующего состава, уголовного и разного рода а/с элемента.

В работе проявляет исключительную настойчивость и инициативу. Обладает хорошими волевыми качествами.

Ходатайствую о награждении тов. ОВЧИННИКОВА, за активную и беспощадную борьбу с врагами народа – знаком почетного работника ВЧК-НКВД.

НАЧ. УНКВД по Н.СИБИРСК. ОБЛ.
Ст. майор гос. безопасности (ГОРБАЧ) «_______ » ноября 1937 г.

(Рукой Горбача внесено изменение о награждении Овчинникова более высокой наградой – боевым оружием. – В.У. [Валерий Уйманов])


Фрагмент из письма ОВЧИННИКОВА Ивана Васильевича – начальника Томского ГО УНКВД по НСО ЗСК СССР, находящегося в момент написания письма под следствием, в следственную часть УНКВД по НСО ЗСК СССР.

Документ:

… Об операции в Томске

Я прошу учесть, что эта массовая операция началась в Томске после приезда МИРОНОВА из Москвы, после проведения им оперсовещания, на котором он зачитывал постановление ЦК и сказал “лимиты”, что на этом совещании присутствовал ЭЙХЕ, который в то время был для нас маленьким божком; что ЭЙХЕ возглавлял тройку; что по линии союзной прокуратуры за подписью ВЫШИНСКОГО были аналогичные директивы; что упрощенный метод следствия не только был указан МИРОНОВЫМ, но и указан в директивах Союзной прокуратуры; что о лимитах знала прокуратуры; что в Томске большинство дел прокурор ПИЛЮШЕНКО рассматривал ранее [и] утверждал ранее, чем я (спросите ВЕЛИКАНОВА и ПУТИНЦЕВА); что весь ход операции в Томске был в точном соответствии с указаниями УНКВД, которые были показаны в порядке примера работой ГОЛУБЧИКА; что, следовательно, говорить об особо отягчающих мою вину обстоятельствах никак нельзя, если не ставить себе предвзятую цель – привести всю дробь нарушений революционной законности в Томске и районах Томского сектора к одному знаменателю – ко мне, и, сознательно обходя виновность следователей, сознательно игнорируя директивы Москвы и УНКВД того времени в целях наказания, в целях возмездия за нарушение рев. законности, продиктованное и показанное примером сверху, – принести меня одного в жертву. Будучи в Москве, я имел возможность убедиться, что эта операция в гораздо более худших условиях проведена была везде по всему Союзу, причем, с применением таких методов в следствии, которые мне и не снились во сне. Тогда была другая обстановка, обстановка, созданная УНКВД, в которой я лично иначе действовать не мог. Будь на моем месте ПЕТРОВ, СИДОРОВ, сделали бы то же самое. В самом начале мне казалось, что операция незаконна, но после ссылки МИРОНОВА на решение ЦК я гнал эту мысль из головы как антипартийную, тем более что, как я узнал, все указания по операции исходили от ЕЖОВА, секретаря ЦК ВКП(б), председателя КПК ВКП(б). Операцию благословил ЭЙХЕ, кандидат в члены политбюро… Скажу больше: у меня с приездом ГОЛУБЧИКА в Томск была мысль уйти от операции – сделать самострел – ранить себя, как бы нечаянно, и лечь в больницу, но я эту мысль гнал из головы, ибо считал это дезертирством с поля боя с контрреволюцией. Но я горячий по натуре человек, фанатично преданный делу, и в авангарде всегда привык быть в передовой цепи, в гуще дела.

Я не имел привычки волынить в работе, я всегда отдавал всего себя делу, и тут мне казалось, что мои мысли о самоустранении от операции будут прямым двурушничеством. Поэтому эту мысль я тем решительнее гнал из головы, чем настойчивей МАЛЬЦЕВ внушал нам, что: «Партия и правительство дали нам срок, в который мы должны коротким ударом очиститься от врагов», и что: «Если это не будет сделано, то вы окажетесь сами врагами«. Ни я, ни аппарат, никто, разумеется, не хотели быть врагами партии и Советской власти и делали то, что приказывали. В Томске я не выдумал от себя ничего, что бы противоречило указаниям УНКВД. В такой спешке, в такой горячке, какая была, конечно, неизбежны ошибки. Все зависело от честности следствия и следователей, ибо сам я лично не имел возможности проверять следователя, на этом сидели РОМАНОВВЕЛИКАНОВ, Ту_________ [так в документе], ЛИЗАЧЕВСКИЙ, КОРКИН, КАРТАШЕВ, а в районах начальник РО и прокуратура. Томский прокурор ПИЛЮШЕНКО, который, как и я, санкционировал аресты, просматривал и утверждал дела за всю операцию, был арестован и вами освобожден. Как же получается? Я с ним работал, делил ответственность за операцию, он не сделал ни одного мне замечания по делам, и… он на свободе, а я один, без следователей, сделан козлом отпущения. Странно, более чем странно. Роковую роль непротивления МИРОНОВУГОРБАЧУ и МАЛЬЦЕВУ в операции для меня сыграли не только их ссылки на директивы партии и правительства, не только то, что прокуратура занимала в этом вопросе аналогичную с УНКВД позицию, но и то, что уже в начале операции до меня дошли слухи, что в Прокопьевске на меня тянут материалы, как на участника контрреволюционной правотроцкистской организации, а позднее, как на польского шпиона. Я понимал, что меня взяли на прицел, что под меня подбивают клинья, что отказаться в этот момент от проведения операции, не выполнять директивы МАЛЬЦЕВА будет означать ни что иное как открытое выступление против ЕЖОВА, а следовательно, против ЦК, что это будет ни что иное как открытое с моей стороны проведение контрреволюционной линии на практике.

Так я думал тогда. К тому же, в Томске и в районе было такое засилье контрреволюции, она так активно себя проявляла, что я самым серьезным образом думал и считал работу и линию свою правильной. Следователь ЦЕЛКОВ сказал мне однажды во время моего допроса, что, вот, мол, если бы тебя арестовали при ЕЖОВЕ, ты сейчас был бы уже на свободе. Может быть, но разве можно было тогда допустить мысль о том, что ЕЖОВ враг, когда ему курили фимиам и пели восторженные…[так в документе] со страниц всех газет, на собраниях, и называли даже МАРАТОМ нашей революции. В том и трагедия, что тогда вся страна была охвачена психозом особого уважения к ЕЖОВУ.

Поэтому как я мог подумать тогда о том, чтобы противиться и не выполнять указания УНКВД, которые отражали, на мой взгляд, тогда линию ЕЖОВА. Вот ведь как обстояло дело. И тем не менее, когда я увидел, что меня самого хотят превратить в шпиона, во врага, – я демонстративно бросил работать. Это было в апреле 1938 года. Скажу, что тройка в составе ЭЙХЕ – кандидата в члены политбюро, БАРКОВА – Крайпрокурор и нач. УНКВД – тройка эта, разбиравшая дело без замечаний и выносившая 80–90% приговоров к ВМН, действовала на наше и мое в частности сознание очень резко, создавая впечатление, что эта операция вызвана соображениями так называемой высокой политики, понимание которой не для нас – маленьких людей. Так я думал тогда.

И здесь я не могу не сказать о той оперативной “философии”, которая тоже, как символ веры , вбивалась нам в голову с приездом МИРОНОВА в УНКВД.

Если до него, как я сказал выше, господствовали «локальные» теории, то есть установки на вскрытие мелких, не связанных между собой в масштабе края и СССР контрреволюционных групп, установки на уважение к партруководству, к активу, к запрещению трогать чле[нов] партии без ведома и решения горкомов и райкомов, установки противодиверсионной профилактики и помощи хозяйственному руководству в деле выполнения планов, то с приходом МИРОНОВА всем этим установкам дали по шапке, а носителей этих взглядов объявили оппортунистами и чуть ли не предателями. Такое у меня сложилось тогда впечатление. МИРОНОВ заявил, что нет и не может быть локальных контрреволюционных образований, все враждебные партии силы внутри стран – от эсеров, меньшевиков, кадетов, монархистов, б[ывших]/людей, кулаков и кончая агентурой иноразведок и троцкистов – все это слилось и составляет единый фронт, и поэтому в работе разговор может быть только о контрреволюционных организациях в масштабе СССР или, в крайнем случае, в масштабе края.

Этот взгляд свалился на нас как снег на голову и произнесен был МИРОНОВЫМ, как последнее слово оперативной мысли в тоне ЗЕВСА-громовержца. И вот, в апреле или мае 1937 года, когда я был на докладе в УНКВД, МИРОНОВ дает мне задание арестовать 20–30 бывших белых офицеров и вырываться следствием на РОВС. Я тогда еще был новый человек в Томске, сам вел дело, меньшевиков (очень интересное и реальное), находился во власти убеждений, вытекающих из инструкции ЦК и СНК от 8 мая 1933 г. и побоялся остаться на эту операцию, а поэтому по приезде в Томск ее не провел. Не провел потому, что к этому времени я еще не успел изучить материалы ГО, не успел изучить обстановку в Томске, словом, побоялся провести эту операцию.

Тогда в июле 1937 г. приезжает в Томск МИРОНОВ и набросился на меня: “Оппортунист, это не работа, это предательство, это измена…”, – кричал он на меня. – “Я тебе припомню твои троцкистские связи в Прокопьевске”, – продолжал он кричать на меня, стуча кулаком по столу.

Я сидел ни жив ни мертв.

Ну – думаю я себе – возьмут тебя, раба божьего, сейчас, и в подвал, и поминай как звали. “Может быть, я действительно не так делаю, может быть, сейчас не надо считаться с тем, доведена до конца разработка или нет, а делать так, как ранее говорил МИРОНОВ, то есть арестовывать по зацепкам и следствием рваться на большие контрреволюционные организации”, – думал я. А мы в то время вели дело меньшевиков и вступили в дело по правым, в разработке были подготовлены к ликвидации интересные дела, “Аристократы” и другие.

«Собрать партсобрание» приказал МИРОНОВ, и вот на партсобрании он в том же тоне потребовал разворота арестов, обозвав нас оппортунистами. После его отъезда я ликвидировал две разработки: “Аристократы” и “Сапожники”. По “Аристократам” мы получили очень интересные, вполне реальные показания (это подтвердит ГОРБЕНКО) на большую контрреволюционную организацию ровсовского…[так в документе].

По «Сапожникам» – получили очень интересные реальные показания (подтвердит ИВАНОВ) по ПОВ (по мелким шпионам). МИРОНОВ после этого успокоился и не ругался, не грозил, но когда в июле месяце 1937 г. он приехал из Москвы с установками на массовую операцию, все же не доверял мне, назначил в Томск начальником сектора – ГОЛУБЧИКА.

Так началась операция. Надо сказать, что Томск – это особенный город во всем СССР.

Томск – это ворота в Нарым, через которые проходила вся ссылка в Нарым и ее обратное движение, оставляя на связи [так в документе], явочные квартиры и прочее. Томск – это город административной и политической ссылки эсеров, меньшевиков, б/людей, троцкистов, перебежчиков, начиная с первых лет Советской власти и до 1937 г. включительно. Здесь в 1937 году были в ссылке два члена ЦК эсеров, другие крупные эсеры и м[еньшеви]ки; здесь жили несколько сот человек б/людей, элементы в порядке очистки ДВК ; здесь сохранились от КОЛЧАКА масса б[ывших] б[елых] офицеров; здесь сохранилась вся организация черносотенцев, громившая в 1905 году рабочую демонстрацию, руководимую С.М. КИРОВЫМ; здесь сохранилась вся старая буржуазия во главе с двумя миллионерами; здесь осела масса бежавших из Нарыма и из деревень, бежавших от раскулачивания кулаков; сюда как в не режимный город стекалась самая разнообразная… [так в документе] контрреволюция, включая сюда таких, как князья ГОЛИЦИНЫ, ШИРИНСКИЙ-ШИХМАТОВ, УРУСОВ и другие; здесь сосредоточились массы исключенных из ВКП(б). Здесь сидела целая колония дашнаков с членом ЦК во главе, груз[инские] м[еньшеви]ки и т.д. Здесь функционировали все и всяческие религиозные и сектантские объединения; здесь в прошлом был в ссылке РАДЕК. Во главе парторганизации стояли такие идеологи и … [так в документе], как НУСИНОВ и НИКУЛЬКОВ – друзья СЫРЦОВА. Здесь были сильнейшие в России троцкистские организации в ВУЗах, и недаром Томск считался родиной сибирского троцкизма; здесь жила масса польских, эстонских, латвийских перебежчиков; здесь в великом множестве жили нац. элементы – поляки еще со времени царской ссылки и другие; здесь, словом, был, жил и действовал такой огромный конгломерат контрреволюции, что прямо меня брал некоторый ужас. Ведь известно, что ни одно предприятие не выполняло план, колхозы были вдребезги разложены, даже в таких местах, как дом-музей КИРОВА, сидел и управлял бывший бандит, офицер-семеновец, отбывший наказание в лагерях. В 1937 году были открытые контрреволюционные выступления, вплоть до выпуска контрреволюционных листовок. Вот что такое город Томск. И, сознавая эту политическую обстановку в Томске, имея подтверждение в агентуре о необыкновенной контрреволюционной активности и объединении, по существу, действий всей этой контрреволюции, зная, что наши аг[ентурные] материалы из-за плохой работы в прошлом (до меня, например, даже не разрабатывали членов ЦК – эсеров) не отражают и десятой доли действительного положения вещей в контрреволюционном лагере, как, повторяю я, сознавая это, не верить в установки МИРОНОВА.

Я тогда самым искренним образом упрекал себя в оперативной и политической отсталости и мои сомнения в правильности такой операции улетучивались из головы как дым.

Тогда же печать центра подняла резкую кампанию против врагов народа. Краевая печать ей вторила. И я не могу не привести случая со СПРИНГИС. Он – секретарь Томского ГК ВЛКСМ, член ВКП(б); он возглавляет организацию ВЛКСМ в 7000 человек. И вдруг в передовой газеты “Советская Сибирь” я читаю, что он – враг народа, террорист и т.д., а СПРИНГИС в это время работает. В какое, подумайте только, положение был поставлен я и ГО НКВД. Краевая газета утверждает, что СПРИНГИС враг народа, а он работает и возглавляет 7000 комсомольцев, и в ГО НКВД никаких на него материалов. Из УНКВД угрозы: «у вас плохо «с борьбой по правым». Смотрите…» И вот, не получив от ПОДОЛЬСКОГО  ни одной разработки на троцкистов и правых, я вынужден был идти в следствие на вскрытие правых, на которых мы вышли из дела по меньшевикам, проверьте это или учтите томские особенности, и вы поймете, что при той политической и оперативной конъюнктуре я не мог не пойти на аресты. Не взял линию подвергнуть аресту только тех, кто изгнан уже из партии как троцкист или за связь с ними, на которых имелся материал. По массовой операции моя линия не трогать средняка, и это я твердил аппарату каждый день, предупреждал против “липы”. Я считал и до сих пор считаю свою линию в работе по Томску для того времени, при тех требованиях – правильной. На деле же получилась, как сейчас выяснилось, масса ошибок и явно нехороших дел, в которых, однако, виноват не один я, а и многие другие.

Обратимся к конкретным пунктам обвинения за Томск.

Говорят об избиении партийно-советских кадров. Так ли это? Нет, не так. Партийно-советские кадры – это, как я понимаю, люди ни в чем не скомпрометированные, занимающие те или иные руководящие должности в партийно-советском аппарате. Но ведь томские члены ВКП(б) – с партбилетом на руках арестованы всего несколько человек, все с санкции УНКВД по вполне обоснованным материалам. Только один СПРИНГИС арестован не с санкции УНКВД, а по требованию передовой статьи газеты “Советская Сибирь” (см. мое показание). Все остальные по правотроцкистским элементам арестованы как бывшие члены ВКП(б), исключенные за троцкизм или за связи с троцкистами, сняты с работы горкомом, райкомами и крайкомами ВКП(б). При этом большая часть их арестована по прямому личному указанию МАЛЬЦЕВА. На всех этих бывших членов ВКП(б) имелся какой-то материал, их изобличающий, о чем и показал свидетель КОРКИН. В отличие от всех других городов СССР, в Томске не был арестован ни один секретарь парткома, ни один работник и член райкома, ни один (за исключением СПРИНГИСА) член и работник горкома ВКП(б), ни один руководящий работник райсоветов и горсовета (за исключением заместителя председателя горсовета, высланного из Ленинграда в связи с убийством С.М. КИРОВА). Где же это избиение партийно-советских кадров, когда арестованы были исключенные из ВКП(б) и снятые с работы до ареста? К аресту членов ВКП(б) и руководящего партийного и советского актива я подходил более чем осторожно. И смело могу утверждать, что в СССР нет таких, равных Томску, городов, где бы в то время так осторожно подходили к аресту членов ВКП(б). Я знаю, что делалось в Москве, в других городах, даже здесь, в Сибири, где арестовано очень много лиц из партийно-советского актива. В Томске этого не было. Ярким примером этого может служить дело заместителя председателя горсовета АНАНЬЕВА и заведующего культпропом горкома ВКП(б) СЕЛЕКТОРА, на которых были получены в УНКВД показания и которые мной не были арестованы.

Аресты по правотроцкистским элементам происходили, как правило, после того, как тот или иной человек был изобличен и исключен из ВКП(б) местной парторганизацией. Таковы все дела. Так, например, ТОКИН – директор университета – был арестован по материалам из Москвы после того, как он был исключен из ВКП(б) и снят с работы крайкомом. У ТОКИНА родной брат – кадровый троцкист, ссыльный, и он сам признался на бюро ГК, что имел с ними связь. Аресты б[ывших] членов ВКП(б), исключенных за связи с троцкистами, были, и не всегда на основе достаточных материалов. Это верно, но тогда была такая линия УНКВД. Годами при ЯГОДЕ не разрабатывали троцкистов, не ориентировали на это, совершенно не ориентировали на разработку правых, до 1937 года не было на правых никаких разработок (что я и застал в Томске), а тут как с ума сошли, потребовали и стали кричать: «Давай правых!» И не только стали кричать, но и грозить – нам, районным работникам, в частности, мне. Потребовали вырваться следствием на правотроцкистские организации и для этого арестовывать больше и путем допроса, без агентурных материалов, добиваться вскрытия правотроцкистских организаций. И это было повсеместно, в Новосибирске, в Москве, в других городах. Разница только та, что в Томске я не допускал тех резких тяжелых методов физического воздействия на арестованных (это ложь. прим.автора), о которых слышал и которые видел сам в Москве в 1939 г. Я уже говорил выше и об обстановке в Томске, и о том, что печать усиленно требовала борьбы с врагами народа. Ведь история со СПРИНГИСОМ и газетой “Советская Сибирь”, история поведения УНКВД в этом деле – беспрецедентна. А установки МАЛЬЦЕВА в декабре 1937 г.? Он говорил: “Арестуйте больше, следствием разберетесь: кто виноват, пойдет, а кто не виноват – освободите, завербуйте в сеть«; и сам указал, кого арестовать. Вот ведь почему так получилось. Не надо забывать и тот психоз, который охватил тогда все парторганизации, когда исключали направо и налево с ярлыком “враг народа” по малейшему поводу. Это было что-то стихийное и в эту стихию, под законы этой стихии попали даже крепкие головы, не устояли и они. Не устоял и я, так как внешняя обстановка (директивы УНКВД, печать, волна разоблачения в парторганизациях) давили на сознание с невероятной силой. Зная Томск как родину сибирского троцкизма, зная, что здесь был в ссылке РАДЕК, что во главе окружкома и горкома до 1936 г. были друзья СЫРЦОВА – НУСИНОВ и НИКУЛЬКОВ, из которых первый был идеологом сибирских правых после СЫРЦОВА, – как, сознавая все это, не ставить было задачи вскрытия контрреволюционной правотроцкистской организации в Томске, указания на которую получили по делу меньшевиков?

Ведь выступление газеты “Советская Сибирь” по делу СПРИНГИСА меня ударило как гром.

Создавалось впечатление, что вот мы сидим у себя в ГО и не видим: под носом действует большая контрреволюционная организация троцкистов. Проверьте дело меньшевиков, прочитайте в “Советскую Сибирь” о СПРИНГИСЕ, затем поставьте себя на мое место и посмотрите, что бы вы сделали… или взять дело ШЛАПАКОВА и ТИХОМИРОВА (кажется), поступает донесение, что ШЛАПКОВ – старый кадровый троцкист – приехав в Томск, восстановил организационные троцкистские связи (вы его освободили).

Или дело троцкиста СМИРНОВА, проживающего в Томске на нелегальном положении. В Томске я не застал ни одной разработки на троцкистов и правых – их не разрабатывали. А тут такой свирепый нажим на правых и троцкистов, который шел из УНКВД, требования печати, массовая волна разоблачений в партийных организациях – как тогда не выполнять директивы УНКВД на то, чтобы следствием вырываться на вскрытие контрреволюционных организаций правых.

Мне приписывают арест 57 человек по правым, которых якобы освободили потом. Но ведь вы знаете, что я с 1 мая 1938 г. в Томске не работал, а освободили их в декабре 1938 г. и даже в 1939 г.

Вы знаете, что после моего ухода из Томска всех лиц проверял в июне 1938 г. РОВИНСКИЙ и нашел, что их надо держать и вести следствие, то есть признал арест правильным. Вы знаете, что после меня арестованных по правым осталось не 57 человек, а человек 20–30. Но ведь вы знаете, что часть из них (ЖУДРО, ЛАПТЕВА) прошли через суд, ЖУДРО, например, прошел через суд военной коллегии, и суд нашел их виновными. Вы знаете затем, что остальных освободили МАЛЬЦЕВ, РОВИНСКИЙ и ПОСТАНОГОВ и что вы же потом говорили, что освободили неправильно, освободили «врага», имея в виду МАЛЬЦЕВА, – и я не могу найти слов для выражения удивления, что освобождены такие лица, как НЕГРИЦКИЙ – кадровый эсер, определенно антисоветский человек; как троцкист-двурушник, что он был связан с большинством троцкистов, был агентом ГО и немилосердно двурушничал; что ЖУДРО был исключен из ВКП(б) за связь с ТРАКМАНОМ, снят с работы райкомом, что он, наконец, после меня уже был осужден военной коллегией.

Как можно меня обвинять за этих лиц? Надо быть или оппортунистом, или же прямым двурушником, чтобы верить, что эти лица невиновны и что от них нельзя, не надо требовать показаний. Учтите, что РАДЬКО арестован в Новосибирске и был в прошлом в кружке РАДЕКА, его правой рукой; что часть освобожденных МАЛЬЦЕВЫМ и РОВИНСКИМ снова арестовали, а остальных, несомненно, держите под усиленным агентурным прицелом.

Прочитайте мои показания о ПОСТАНОГОВЕ, и вы увидите, в какое нелепое положение ставило меня УНКВД.

История с РЕВЕРДАТТО, ЖУДРО и РАДЬКО, от которых я якобы взял вымышленные показания, РАДЬКО – ПУЧКИН, РЕВЕРДАТТО кто – не помню я сам.

Но, повторяю, всех их держали после меня от 7 месяцев до года и только потом освободили. Я не пошел на освобождение – боялся УНКВД, плюнул и бросил работу, но и после меня тоже не освободили сразу, а тянули. Даже вы, и то долго не решались некоторых освободить. Затем всех этих лиц допрашивали следователи – почему они не допрошены. ЖУДРО допрашивал МИРОНОВ, но, главное, освободили их через 6 месяцев, через год после меня.

Я еще тогда понимал и отдавал себе отчет в том, что многих арестованных как мною, так и по указанию МАЛЬЦЕВА и с санкции УНКВД – надо освобождать, но сделать это запрещал ПОСТАНОГОВ. “Не сметь освобождать” – вот линия УНКВД.

И я плюнул на все и демонстративно бросил работу.

ШЛАПКОВ – старый кадровый троцкист, восстановивший в 1937 г. орг. связи с ТИХОМИРОВЫМ (кажется); как ЛЕНСКИЙ – террорист; как ПОШЕРСТНИК – высланный из Ленинграда в связи с убийством С.М. КИРОВА и другие им подобные. Ведь всех высланных из Ленинграда членов ВКП(б) в связи с убийством С.М. КИРОВА здесь, в Сибири, арестовали, осудили, только один ПОШЕРСТНИК, благодаря вам, ушел от ответственности, а за него сел я. Но НЕГРИЦКИЙ, ЛЕНСКИЙ, ШЛАПАКОВ… Я знаю, что Москва уже в 1939 г. подбирала таких и судила.

Почему так ринулись в обратную – не пойму. Удивительно, что следствие по моему делу сознательно документирует всех этих лиц невиновными, укрывая от суда действительные материалы на них. Допросите КОРКИНА о каждом из освобожденных, и вы увидите, что материалы на этих лиц были. Ведь вот, свидетель … , и тот показывает, что материалы были, например, по ОПРЯТНОВУ и другим. Я думаю только, что было бы, если бы все эти лица прошли через Лефортова даже в 1939 г. Где бы они были сейчас? Сейчас и я бы сделал иначе. Я понимаю свою ошибку в работе не хуже вас, но эта ошибка – не результат моей злой воли, она – продукт оперативного сознания, того проклятого времени. Продукт московских и новосибирских установок, которые мне казались правильными, вернее, не имел права и смелости считать их неправильными, ибо таков был дух времени, воплощенный в знаменитых «ЕЖОВЫХ рукавицах».

В отношении 141–142 человек, которые якобы неправильно арестованы и осуждены тройкой, которые потом были освобождены. Надо учесть, что это по всему сектору, а за аресты и дела в районах отвечал[и] начальник ГО и прокурор; что дела по этим лицам вел не я, а следователи; что для ареста тех из них, кои принадлежат Томскому району и городу, мне были кем-то из работников ГО даны материалы, на основании которых я утвердил арест; что этот арест санкционировал прокурор; что прокурор рассмотрел дела и нашел, что их можно направить на тройку, – утвердил их; что ни один из следователей по этим делам не может доказать, что я заставил его сфабриковать дело; что мне казалось тогда, что сумма материалов в деле вполне достаточна и отвечает требованиям УНКВД; что я, следовательно, несу ответственность за то, что был введен в заблуждение следователями и старшим следственной группы или начальником РО. Если сейчас подходят к тем делам строго по УПК, то почему, спрашивается, следователи по этим делам поставлены в сторону от ответственности? Разве неизвестно, что по УПК и УК – полную ответственность за дело несет следователь. Таким образом, за 141–142 человек я должен отвечать вместе со следователем и прокурором или же совсем не отвечать, а если отвечать, то где тут «злоупотребление властью», да еще «при особо отягчающих обстоятельствах»?! Согласитесь, что в данном случае вы тоже выполняете директивы Москвы: привлечь к ответственности только начальственный состав, а следователей освободить от ответственности. Но перед законом все равны, и нельзя прокуроров и следователей превращать в девочек, которых обманул злой обольститель – начальник ГО НКВД. Согласитесь, что это тоже похоже на «Калужскую законность». Я говорил вам же, что в этой горячке, в этой спешке ошибки были неизбежны. Все зависело от честности следователя. А я неоднократно предупреждал всех, и начальников следственных групп в особенности, не липовать. Это могут подтвердить. Ошибки были неизбежны еще и потому, что такую операцию заставили проводить без всякой подготовки.

Надо было бы готовиться к ней несколько месяцев, а тут дали 2-3 дня, как же тут было не допустить ошибок?

Начальник ГО в этой большой операции стал очень маленьким человеком, зависимым от честности следователя, проверить которого он не имел возможности. И в моем деле вышел парадокс: все следователи честные, а один начальник ГО – злодей. Странно… Свидетель ПОДОПЛЕЛОВА говорит, например, о схеме, по которой допрашивали арестованных. Но ведь эта «схема» ни что иное как вопросник – простая сделанная мною перепечатка знаменитой семичленной формулы следствия из учебника «Теория следствия» ГРОМОВА – старшего следователя по важным делам прокуратуры СССР.

Это семь вопросов: 1. Кто, 2. Что, 3. Где, 4. Когда? 5. При каких обстоятельствах, 6. С какой целью, 7. Какими средствами или при помощи чего.

Для того чтобы допросить свидетелей и обвиняемых более полно, чтобы не упустить главного, я перепечатал этот вопросник, разъяснил его и дал следователям, уезжавшим в деревни на операцию и следствие. Считается, что если в протоколе допроса и в сумме материалов всего дела есть ответы на все эти семь вопросов, то следствие проведено правильно и полностью. Это элементарно. Что тут преступного? Ничего. Я считаю правильным этот вопросник, а свидетель, не понимая, считает это нарушением революционной законности.

Считаю, что и другие утверждения ПОДОПЛЕЛОВА тоже ложные. Он привел в доказательство пример с анкетой. Но ведь анкеты никогда не являлась уликовым документом. Говорят, что я запугивал парторганизацию ГО и требовал, чтобы заканчивали 5–7 дел в сутки на человека. Допросить секретарей парткомов – ВОИСТИНОВА, ИВАНОВА и ЩЕРБИНИНА – и вы увидите, что это ложь. Да это секретари, которых не запугаешь, которые сами могут прижать начальника как следует.

Найдите, кого конкретно запугивал, и кто заканчивал по 5–7 дел. Не найдете.

О методах следствия

Я считаю, что методы следствия в Томске были более гуманитарными , чем в УНКВД, чем в Москве, чем в других городах. Да, стойки к очень ограниченному кругу лиц по правым применяли, но ведь это детский лепет по сравнению с тем басом тяжелых физических избиений, которые были в Москве и даже в УНКВД. Как можно обвинять меня в этом, если даже в 1939 г. в Москве я был свидетелем очень тяжелых физических воздействий на арестованных. Но главное не в этом даже, а в том, что и мне, и другим арестованным следователи заявляли, что им это разрешено и ссылались при этом на ЦК и правительство. Это было в Москве в 1937, 1938 и 1939 гг. В Томске не били , я не допрашивал, не кричал, не издевался. И стойки арестованных стали практиковать только при ПУЧКИНЕ, который ездил в СПО УНКВД и перенял это, а я не стал препятствовать. Примеры, говорят, сильнее правил, а для меня авторитет решений ЦК, пример поведения таких людей, как ЕЖОВ, был выше авторитета УПК. Приехал из Москвы, из НКВД-центра СОКОЛОВ (бывший начальник оперпункта в Томске), говорит: “Бьем, сам ЕЖОВ в Лефортово допрашивает и бьет, я тоже на допросе бил». Приехал из УНКВД НОСОВ, говорит: «У нас стойки по 100 часов, упадут, обольем водой – опять стой». Приехал ПУЧКИН мой из УНКВД, и я согласился на стойки. Хотя это противно мне до омерзения по морально-нравственным убеждениям.

В Москве, во внутренней и Лефортовской тюрьмах в 1939 г. я видел сам и слышал о стойках по 72–100 часов, избиении резиновыми дубинками и палками по всем частям тела и по голым пяткам, и “мат”, и ругань, и всякое другое, что мне не снилось и во сне. Со мной в камере сидел рабочий РОДИКОВ – имеет 40 лет рабочего стажа старик, и его держали в Лефортово и били, завалив по этому делу союзного агента.

Вот вам работа 1939 г.

И эти методы следствия, вернее, необходимость их, противоречившие не только гуманизму, но и науке следствия, – эти методы следствия были и остаются для меня загадкой. И что интересно: прокуратура, суд – все это знали и тоже считали в порядке вещей. Для меня большей загадкой остается то, что эти методы следствия я видел в 1939 г. и что меня обвиняют за такие методы, которые по своей мягкости не идут ни в какое сравнение с практикой Москвы 1937–1938–1939 гг., что… Да стоит ли говорить…

Скажу только, что я проклинаю свою судьбу, которой угодно было сделать меня в это время при ЕЖОВЕ начальником ГО. Я не нахожу слов для выражения горечи и укора себе за то, что не послушался голоса инстинкта, а в силу привычки принимал на веру все, что исходило из УНКВД, что верил своим работникам, считая их неспособными на подлость. Я очень и очень жалею, что тогда в Томске перед началом операции не пустил себе пулю в лоб, мысль о чем тогда у меня возникала и которую я гнал из головы как антипартийную.

Я – органический, по моральным убеждениям, противник всякой “липы”; я, считавший методы физических воздействий на арестантов достоянием средних веков и противным моим нравственным правилам; я – не ударивший в жизни ни одного человека и до брезгливости питавший отвращение к таким методам следствия; я – убежденный сторонник нормального по всем статьям закона следствия, следствия на научных основаниях; я – никогда не подвергавший аресту людей без достаточных оснований – я был поражен установками на размеры операции, на упрощенный порядок следствия, на методы вскрытия правотроцкистских организаций и т.д., – я переживал тогда жуткие минуты страшной внутренней борьбы, примирял свою совесть и рассудок, не согласные с этой операцией, с необходимостью выполнения долга службы, диктуемого сверху, со ссылкой на Москву, но бороться с этой линией УНКВД не смел, так как думал, что раз Москва требует – значит, так надо; значит, я оперативно и политически отстал, не вижу того, что видно с Московской колокольни, на которой сидел ЕЖОВ. А ведь ЕЖОВ – это не только нарком НКВД, это для меня был, прежде всего, секретарь ЦК и председатель комиссии партийного контроля. Это, как говорится, не фунт изюму. Все ссылки на него в УНКВД я понимал, прежде всего, как ссылки на указания ЦК ВКП(б). Да и как можно было сомневаться, если тебе говорят о директивах ЦК и правительства, если прокуратура дает такие же директивы, если дела по правым и троцкистам рассматривались в суде. Явно упрощенным порядком. Посмотрите дела на правых, рассмотренные в 1937 г., и вы увидите, что по одному показанию, без очных ставок, без документов людей гнали на луну. Проверьте, ради интереса, дело ОВСЯННИКОВА и ЧЕРЕПУХИНА, и вы увидите, как они проведены и как разобраны. А ведь пример такого разбора дел в суде действовал на наше и на мое в частности сознание с невероятной силой. Говорят о разложении аг[ентурной] работы, но ничем положительно этот тезис обвинения не аргументируют. А между тем для серьезного работника НКВД ясно, что в период этой массовой операцииагентурная работа неизбежно должна быть поставлена на второй план, ибо все до одного работника сидели день и ночь на следствии. К тому же, размах операции и огромная волна заявлений в ГО давали несравненно более, чем самая идеальная агентурная работа. Так, до операции был только один б[ывший] князь, а операция дала шесть б[ывших] князей; б[ывших] б[елых] офицеров на учете было несколько десятков, операция дала – несколько сотен, такая же картина с перебежчиками; такая же картина с купцами, торговцами, черносотенцами и т.д. До операции совсем не знали, что жив старый томский полицмейстер, который вел в свое время наблюдение за КИРОВЫМ и КУЙБЫШЕВЫМ. До операции не знали, что домиком-музеем КИРОВА заведует бандит, б[ывший] б[елый] офицер и что в этом доме проводятся анти-советские собрания. До операции не знали целого ряда серьезных контрреволюционных образований на фабриках, заводах и в деревне. Операция все это дала. Как может говорить серьезный человек, что в момент операции, путем ослабления агентурной работы, не вскрывались контрреволюционные формирования? может так говорить применительно к Томску только оперативный невежда. Ослабление агентурной работы в операции было неизбежно, но оно компенсировалось в большем [проценте] пользы следствием. Я это доказал выше. Наоборот, сразу после операции был сделан резкий скачок в деле улучшения агентурной работы: организованы к/к, пополнена сеть и т.д. Спросите ПУЧКИНА, МИРОНОВА , КАРТАШЕВА, РОМАНОВА, с каким упорством я твердил и помогал им наладить агентурную работу. Надо сказать, что аппарат к этому времени был раздерган, УНКВД лучших работников (НОСОВ, МИРОНОВ  и другие) из ГО взяли, работать было не с кем. Я сам, вконец издерганный УНКВД, уже в апреле 1938 г. решил демонстративно бросить работу, о чем и подал рапорт, а с 1 апреля ушел из ГО. УНКВД не дали нового начальника ГО и работа ГО стала разваливаться. Вот почему у ПАСЫНКОВА сложилось впечатление о развале, ибо к его приходу не было ни начальника ГО, ни начальника СПО. В этом развале, который произошел после меня, виновато УНКВД. Я мог бы по этому вопросу вам дать очень много в свою защиту…

Вот все, что мне хотелось бы сказать за Томск.

Таким образом, если приплести ко мне ПУШНИНА, который использовался  ГОЛУБЧИКОМ, ВЕЛИКАНОВЫМ и ПУТИНЦЕВЫМ – работа которых, кстати, мне не инкриминируется, и они на свободе; …то я вижу только свою административную ответственность, хотя и  193-17 «а», но уж не 193-17 «б». Сейчас все стали умными. Я бы хотел видеть кое-кого из тех, кто обвиняет меня за Томск, с их теперешними разговорами в эпоху ЕЖОВА, когда была провозглашена великая атака на всех и всяческих врагов, атака с оружием упрощенного предварительного и судебного следствия. При стратегическом плане «короткого удара» и «уничтожения базы». Я бы сейчас тоже многое не так сделал, но… «Близок локоть, а не укусишь». Никто из вас не хочет учесть той обстановки, все вы требуете, чтобы я с 1937 года имел разум 1939–1940 гг., все вы измеряете мои действия 1930–1937 гг. аршином политического и оперативного уровня сознания 1940 г. и поэтому все, что тогда делалось, кажется вам диким. Не думайте, что я оправдываю операцию и те методы следствия, которые были в Томске. Нет, но я утверждаю, что в Томске методы следствия для того времени были несравнимо более гуманными, чем в Москве , чем в других городах Союза, где в то время и позднее, даже в 1939 г., арестованных били, учиняли действия, взятые из арсенала методов следствия средних веков, чего в Томске даже и в помине не было.

Я знаю и другие, что контингент арестованных в Томске был по своей социальной опасности несравнимо выгоднее, чем тот, который подвергнут операции в Москве и других городах. Учтите, что Томск – город административной ссылки, город, где кого, кого из контрреволюционеров только не было, где даже в партийно-советских учреждениях и местах сидели всякие бывшие люди, эсеры, меньшевики и другие, и, тем не менее, я не оправдываю ни операцию, ни методов следствия, ни себя. Эта операция, принявшая такие умопомрачительные размеры, облеченные в такие уродливые формы методов, с такими установками была и остается для моего слабого ума великой исторической загадкой, которую я тщетно пытался объяснить себе и не могу. Только сейчас иногда кажется мне ни чем иным как великим предвидением войны и крупных событий на мировой арене. В морально-нравственном отношении эти предъявленные мне за Томск пункты обвинения причиняют мне величайшее страдание, но перед законом, да еще по ст. 193-17 «б» я не считаю себя ответственным, ибо была другая обстановка – бытие определяет сознание, и нет того закона, на страже которого стояла прокуратура, освещала всю эту операцию, которая проходила на глазах у всех. “Лес рубят – щепки летят”. В Томске рубили вековой лес контрреволюции, и в такой спешке – не без ошибок, не без щепок. Их было бы меньше, если бы не УНКВД, не эта линия его, не эта внешняя обстановка, я имею в виду борьбу по правым, которая так резко действовала на сознание. Остается загадкой, ибо явление [так в тексте документа] в рядах нашей чекистской и прокурорской братии – как это случилось, что все, в одно и то же время по всему СССР, как бы сошли с ума. Я не причисляю себя к числу “механических людей”; я давно приучил себя и свой ум рассматривать явления чекистской работы, как и вообще все другие явления, с общегосударственной, с общепартийной точки зрения и, признаю, не понимал тогда, чем вызвана эта операция и по правым, о которых до этого ничего не было слышно, и по другим линиям. Я успокаивал себя тем, что Москве видней, значит, так нужно, а не иначе, и, получив приказ: “В атаку на врага”, был подхвачен стихией и несся вместе с другими, как несутся командиры и бойцы в последней решительной атаке, не сознавая точно, куда, почему и зачем они несутся. Как и в атаке, сознание мне говорило, что в этот момент отступать или замедлять движение – измена и меня свои же пристрелят.

Да, суровое, трагическое было время…

Сейчас решительно никто не может понять ту объективную, от моей воли не зависящую обстановку, в которой волей судеб пришлось работать. Все подчиненные мне работники и даже прокурор ПИЛЮШЕНКО, деливший со мной ответственность за операцию – невинное создание, дети, которых не за что привлекать. Один я – злодей, хотя ясно, что я не мог иначе действовать, не мог в 1937 г. иметь разум 1940 года, не мог в 1937 г. «заглянуть под юбку» истории и увидеть картину 1939–1940 гг. «Нет пророков в своем отечестве», и я не мог быть им. Московский фактор (ЕЖОВ и его линия, печать, прокуратура и суд), директивы УНКВД не принимаются во внимание. Лефортово 1939 года – это можно, а короткие стойки в 1937 году – мое преступление.

Словом – для меня можно делать все, что в переводе на язык народа гласит: «Гони всякое лыко в строку» – хотя лыко, как известно, липового происхождения. Вывод ясен: я обречен, меня хотят заставить ответить одного за невольные свои ошибки, за ошибки всего коллектива работников, за преступления других. Повторяю: в морально-нравственном отношении я стра- даю за Томск муками ТАНТАЛА, но перед законом не считаю себя виновным следствия без причин не бывает [так в тексте документа], и не врожденный злодей. Наоборот, операция меня искалечила, и я стал противен сам себе, я стал таким по вине УНКВД того времени.

О так называемой «Антисоветской агитации в тюрьме»

Это поистине шедевр тюремной провокации, сделанной руками администрации тюрьмы в порядке мести за то, что я осмелился написать заявления на безобразия и беспорядки в тюрьме. Для этого подсадили в камеру своего агента ЛИСИЦИНА со специальным провокационным заданием; для этого обработали некоторых враждебно настроенных ко мне заключенных дать на меня вымышленные и сознательно извращенные показания и… состряпали «дельце». Учтите, что КОСТРИКОВ сумасшедший – был в психбольнице за манию клеветы. Учтите, что это КОСТРИКОВ питал ко мне животную ненависть, так как считал меня виновником ареста своего брата и в камере устраивал заговор, написав на меня в порядке мести заявления обо мне, как об антисоветском человеке, хотя я с ним почти не разговаривал и, откровенно говоря, боялся его как психа. Учтите, что ТИХОМИРОВ был арестован в Томске в тот момент, когда проводилась операция; что это бандит, питающий животную ненависть к органам НКВД, в особенности, к милиции; что он настроен был ко мне враждебно; что он в камере возглавлял группу воров, и когда я стал ругать за воровство, он пригрозил, что “я на вас напишу заявление, что вы (я и ПУПЫШЕВ, которого обокрали) ведете антисоветские разговоры”; что этого ТИХОМИРОВА подговаривал КОСТРИКОВ писать заявление на меня. Учтите, что ЛИСИЦИН в камере вел явно провокационные разговоры, делая это по заданию; что я с ним вел только партийно-советские разговоры, которые он извратил, делая это в угоду начальнику тюрьмы. ЛИСИЦИН распространял всякую клевету на крайком и органы НКВД настоящего периода, о чем я показал и кое-что могу дать дополнительно. «Свидетель» ГРИШАЧЕВ, по-моему, тоже подсажен в камеру как агент, ибо он сейчас на свободе. В камере, после расспроса кто он, откуда, за что сидит, после того, как обнаружилось, что он “плетет лапти”, то есть немилосердно врет, я с ним вообще ни о чем не разговаривал, так как видно было, что это какой-то подозрительный тип. “Свидетель” ХОМЕНКО – прохвост каких мало, готов по заказу дать любые показания на кого угодно. Кроме того, что у меня с ним была ссора и [он] был зол на меня, он действительно допускал антисоветские разговоры и был мною оборван за это.

В камере № 49, на площади 20 кв. метров сидело от 12 до 16 человек, был все время такой хай, такой шум, крик, ругань, что днем совершенно невозможно было читать. КОСТРИКОВ с утра до ночи пел и крупно ругался по адресу облпрокурора и суда; ХОМЕНКО зверски ругал облпрокурора; другие тоже кричали, ругались, вытворяли всякие пошлости и низости, в которых я не мог принимать участие – мне противно это было, и поэтому я обыкновенно день спал, а ночь читал. Все могут подтвердить, что я все ночи читал, а дни спал, и, разумеется, не разговаривал ни о чем. Дружил в камере я только с ТОЛСТИКОВЫМ и ПУПЫШЕВЫМ, с ними больше разговаривал. Но они ничего дурного про меня не могут сказать, так как ничего антисоветского я с ними не говорил. Праздной болтовни в камере было много, в том числе и с моей стороны. Учтите, что ведь это камера, это ненормальные условия, что у каждого, а у меня в особенности, психика была ненормальной, взвинченной, каждый, а я в особенности, был нервно возбужден до предела. И я, видевший исключительно образцовые порядки, питание и обслугу – в Бутырской тюрьме, действительно резко ругал администрацию местной тюрьмы, которая заявила даже, что «мы здесь – ваше правительство», или «если заслужите, будем бить замками». И я ругался, ругался резко, за все то, о чем писал в своих заявлениях. Проверьте эти заявления, и вы увидите, что ругаться было за что. Но и понятно: администрация тюрьмы в порядке мести ловко обделала мне 58-10. Вот ничего не могу сказать плохого, кроме хорошего, про администрацию “внутренней” тюрьмы УНКВД. Порядок, вежливость образцовая, а главное, здесь на тебя смотрят, как на человека, а не как на скотину, как это в тюрьме No 1. Вот подоплека дела, вот почему администрация тюрьмы навербовала «свидетелей» и допросила их так, как это было необходимо администрации тюрьмы и следствию. Согласитесь, однако, что после моих заявлений вы улучшили порядок в тюрьме, по крайней мере, это очень заметно по питанию. Слов нет, будучи в резко взвинченном состоянии, я допускал лишнее в разговорах о порядках тюрьмы, допускал разговоры на общие политические темы, допускал шутки, которые для этой аполитичной и невежественной, аморальной и деклассированной публики (ТИХОМИРОВ) могли показаться и антисоветскими, хотя это не антисоветчина. Я не антисоветский человек. Наоборот, за партию и Советскую власть готов в любую минуту сложить голову, и это не слова. Для меня сейчас безразлично, что вы будете говорить обо мне, но я говорю правду. 20 лет я был верен партии и Советской власти, 20 лет я боролся за ее интересы, работал день и ночь, жертвуя здоровьем, семьей, личной жизнью, отдавая для нее все и готовый в любую минуту умереть за нее. Заявляю, что виновным себя по этому пункту, по этой статье 58-10 ч.1 УК категорически не признаю.

При МАЛЬЦЕВЕ из меня в 1937–1938 гг. хотели испечь участника контрреволюционной правотроцкистской организации и затем – шпиона; в 1939 г. в Москве из меня сделали по «липе» изменника и предателя Родины, которую я люблю больше кого-либо и за которую готов в любую минуту положить голову; сейчас из меня сделали антисоветчика – и все это подчинено было с самого начала одной цели, мораль которой гласит: «Как бы ни хворала – лишь бы умерла».

В Москве мне грозили расстрелом, здесь вы призрачно намекнули на него и подвели под это правдами и неправдами следственный итог. Ну что ж, будем умирать. Моя смерть – акт самонаказания за ошибки и протест против той обстановки, результатом которой она явилась. Моя смерть – физический протест [в тексте документа «физический протест против человека»] человека, фанатично верившего в партию, отдававшего себя всего и всегда в работе ради интересов партии готового в любой момент положить голову за партию, ненавидящего всех и всяческих врагов партии и боровшегося с ними в течение 20 лет, это протест человека, которого обстановка и обличенные высоким доверием партии люди (МИРОНОВ, ГОРБАЧ, МАЛЬЦЕВ, ЭЙХЕ,БАРКОВ) заставили проводить правильную по существу, но неправильную, хотя и благословленную Москвой, по форме операцию арестов по лимитам, в результате чего пострадала часть невинных или мало виновных лиц,причиняет мне сейчас мучительнейшие морально-нравственные страдания и делает мою собственную жизнь для себя невыносимой.

Моя смерть – протест против ложного, предвзятого толкования моей линии поведения и работы в Прокопьевске.

Моя смерть – протест. Моя смерть не есть бегство от карающей руки закона, переведенного на язык политики сегодняшнего дня, ибо, повторяю, перед законом, перед законом, который в лице прокуратуры и в форме директивы освещал эту операцию, я не считаю себя ответственным, моя смерть – финал конфликта моего политического разума и совести, которую я приношу в жертву ложному пониманию своего долга службы и тщеславию как продуктам воспитания и насилия УНКВД, против провокации, превращение меня в антисоветского человека в тюрьме, протест против мерзости и низости свидетелей.

Итоги

По причинам, изложенным выше, я не считаю себя ответственным перед законом, по крайней мере, не считаю возможным отвечать по статьям 193-17 «б» и 58-10 УК.

Тем не менее, перестраховка по моему делу неизбежна не только как дань духу времени, но и по самой фабуле обвинения. Так я думаю и в этом уверен. Возможно, правительство сохранит мне жизнь с заменой долгосрочным заключением. Но вы подумайте; я более года сижу с мыслью о расстреле и стал полупсихом. После суда мне придется сидеть уже под расстрелом в смертной камере, и я буду полным психопатом, совершенно негодным к жизни и, возможно, к работе. На меня будут только зря расходоваться государственный хлеб и средства. Я буду в тягость государству, семье, которая будет страшно мучиться и моей, и своей судьбой, я буду жить и ненавидеть себя из морально-нравственных побуждений, отсюда прямой смысл умереть сейчас же и не мучить ни себя, ни других. К такому выводу я пришел и его реализую. Хотя и считаю, что ВМН не заслуживаю.

Страшно хочется жить и работать, работать на славу нашей великой партии и Родины. Жизнь становится с каждым днем лучше, прекраснее, открывая широчайшие горизонты и для ума, и для полезного мускульного труда. Не хочется умирать в 42 года, но надо умереть для общей пользы и в собственное наказание за свои ошибки в работе и поведении, обусловленные обстановкой. «Век живи, век учись». Жаль, что науку, которую я извлек из своих ошибок, нельзя больше применить в жизни, которой для меня не суждено.

Еще и еще раз прошу о семье. Жена будет, наверно, сходить с ума, не понимая, в чем дело, чем вызвана такая развязка. Успокойте ее, дайте ей мое письмо, так как только оно может произвести на нее разумное действие и даст ей возможность целиком обвинить меня.

Прошу вас сберечь здоровье жене – она больная, здоровье которой так необходимо для детей. Помогите ей – этим вы сделаете величайшее благо. Жена и дети будут вам благодарны всю жизнь. Верните ценные вещи из тюрьмы No1 и отсюда – право, это необходимо для их нужды. Жена израсходовалась на передачи, продала, наверное, все с себя, и пусть это будет хоть небольшой компенсацией. Помогите жене сберечь здоровье и жизнь для детей. Прошу вас об этом самым убедительным образом.

ОВЧИННИКОВ

Верно: заместитель начальника
следственной части УНКВД
младший лейтенант госбезопасности (подпись)

<конец документа>

Источник: Архив УФСБ РФ по Томской области. Д. 5621. Т. 7. Л. 34–48. Копия. Машинопись.


Копия приговора в отношении И.В. Овчинникова

ПРИГОВОР
ИМЕНЕМ СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК

1941 года марта 19–24 дня Военный Трибунал Войск НКВД Западно-Сибирского округа в составе: Председательствующего бригвоенюриста КУЛИК. членов: Лейтенанта Гос. Безопасности МАНЫЛОВА. Мл. Лейтенанта Гос. Безопасности МАРКОВА, при секретаре технике-интенданте II ранга КРЕСТИНИНЕ, рассмотрев в закрытом судебном заседании в г. Новосибирске, в помещении УНКВД дело No 5 1941 г. по обвинению бывш. Начальника Томского Горотдела НКВД Капитана Государственной безопасности ОВЧИННИКОВА Ивана Васильевича, 1898 года рождения, из крестьян-колхозников д. Леонтьево. Варнавинского района, Горьковской области, б. члена ВКП(б) с 1921 г., исключенного в связи с настоящим делом, состоявшего на службе в РККА с 1918 года и в органах НКВД с 1923 года по день ареста, русского, с неполным средним образованием, женатого, ранее под судом не состоявшего, по ст. ст. 193-17 п. «б» и 58-10 ч. 1 УК РСФСР –

УСТАНОВИЛ:

ОВЧИННИКОВ, будучи в 1933–1936 гг. Начальником Прокопьевского Горотдела ОГПУ–НКВД. установил личные связи с разоблаченными в 1936–1937 гг. активными участниками к-p. троцкистской террористической организации: ОВСЯННИКОВЫМ, ЗОЛОТЕНКО, РУДЗЕ и АРНОЛЬДОМ . Имея сигналы о контрреволюционной деятельности вышеуказанных лиц, ОВЧИННИКОВ не только не реагировал на них, но и запрещал разрабатывать их своему аппарату под предлогом того, что они являются руководящие работники.

ОВЧИННИКОВ не осуществлял должного руководства в оперативной работе, в результате чего нештатный состав работников  был засорен двурушниками, предателями и прямыми врагами народа.

Имея в своем распоряжении компрометирующий материал на АРНОЛЬДА  сигнализирующий о его политической неблагонадежности, ОВЧИННИКОВ дал согласие своему аппарату использовать в качестве нештатною сотрудника ОГПУ–НКВД АРНОЛЬДА, а затем лично связан был с ним по работе. В сентябре 1934 года, в момент приезда в г. Прокопьевск одного из членов Правительства и поездки его в автомашине, ОВЧИННИКОВ допустил к управлению автомашиной АРНОЛЬДА, заведомо зная его как личность, нс внушающую политического доверия, тем самым подвергал опасности жизнь члена Правительства.

Будучи Начальником Томского Горотдела НКВД в период 1937–1938 гг.,ОВЧИННИКОВ грубо нарушал революционную законность, допускал незаконные  массовые аресты ни в чем неповинных граждан, предъявляя им обвинение в тягчайших государственных преступлениях. ОВЧИННИКОВ допускал извращенные методы оперативно-следственной работы. Давая следственному аппарату установку добиваться «самопризнания» своей вины, разрешил применение несвойственных методов ведения следствия и лично брал вымышленные показания от ряда арестованных: РЕВЕРДАТТО, РАДЬКО и ЖУДРО. В протоколе допроса РЕВЕРДАТТО ОВЧИННИКОВ записал 90 человек участников к-p организации даже таких, о которых РЕВЕРДАТТО вообще ничего не знал.

Проверкой дел установлено, что 141 чел. арестованных во время операции по изъятию кулаков, которой руководил лично ОВЧИННИКОВ, арестованы незаконно, так как никаких компрометирующих материалов на этих лиц не было, а некоторые из них даже не были кулаками, а являлись крестьянами-середняками и служащими, как-то: ПЕТРОВ, ВЕШКЕЛЬ, СОКОЛОВ. ВОРОЖБИТ и др. Показания свидетелей на этих лиц частично были сфабри- кованы ведущими следствие. В результате 141 человек, по утвержденным ОВЧИННИКОВЫМ обвинительным заключениям, были осуждены на разные сроки от 8 до 10 лет с поражением в политических правах и находились в заключении от одного года до двух лет и шести месяцев каждый. После перепроверки этих дел виновность 141 осужденного в предъявленном обвине- нии не установлена и все они из-под стражи освобождены.

Кроме того, ОВЧИННИКОВ арестовал незаконно 56 человек партийно-советских работников, предъявив им необоснованное обвинение в принадлежности к к-p право-троцкистской организации. Путем применения следственным аппаратом Горотдела несвойственных методов ведения следствия были получены от них «признания» в, якобы, проводимой ими к-p деятельности, однако никакими данными эти признания не были подтверждены. В результате проверки этих дел 56 человек были реабилитированы, дела о них прекращены и из-под стражи освобождены.

По распоряжению ОВЧИННИКОВА арестованы шесть человек: ПЕШКОВ, ДМИТРИЕВА, КРАПИВИН, ПЕРМИНОВ и друг. Всем этим лицам вменялись в вину тягчайшие государственные преступления и по сфальсифицированным следственным материалам и обвинительным заключениям, утвержденным ОВЧИННИКОВЫМ, все шесть человек незаконно осуждены к ВМН, приговор в отношении которых приведен в исполнение.

Нарушая революционную законность, ОВЧИННИКОВ допускал к оперативной работе совершенно посторонних лиц, в том числе и заключенного ПУШНИНА, осужденного за к-p деятельность к лишению свободы сроком на десять лет.ПУШНИН, имея полную свободу действий, издевался над заключенными, запугивал их и в то же время свободно ходил по кабинетам Горотдела, звонил по телефону и пользовался всякими другими привилегиями.

ОВЧИННИКОВ установил интимные отношения с нештатной сотрудницей “НИЛОВОЙ”, чем расконспирировал ее и ориентировал своих работников на неправильные взаимоотношения с нештатными работниками Горотдела НКВД.

Находясь под стражей в Новосибирской тюрьме ОВЧИННИКОВ систематически проводил антисоветскую агитацию среди заключенных, направленную на дискредитацию мероприятий партии и правительства, а также пытался дискредитировать мероприятия и руководство органов НКВД СССР.

Таким образом доказана виновность ОВЧИННИКОВА в совершении им преступлений, предусмотренных ст. ст. 193-17 п. «б» и 58-10 ч. 1 УК РСФСР.

На основании изложенного и руководствуясь ст. ст. 319 и 320 УПК и 49 УК РСФСР Военный Трибунал Войск НКВД Западно-Сибирского округа

ПРИГОВОРИЛ:

ОВЧИННИКОВА Ивана Васильевича на основании ст. 193-17 п. «б» УК РСФСР лишить присвоенного ему спецзвания «Капитан Государственной Безопасности» и подвергнуть высшей мере уголовного наказания – РАССТРЕЛУ.

Вещественные доказательства по делу ОВЧИННИКОВА, дела на РАДЬКО и др. 6 следственных дел, а также формуляры на АРНОЛЬДА, РУДЗЕ и ЗОЛОТЕНКО, по вступлении приговора в законную силу, сдать 1 спецотделу УНКГБ.

Приговор может быть обжалован в течение 72-х часов с момента вручения копии приговора осужденному, путем подачи касс. жалобы в Военную Коллегию Верхсуда Союза ССР через Военный Трибунал Войск НКВД Западно-Сибирского округа.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ – ЧЛЕНЫ : –

ПОДЛИННЫЙ ЗА НАДЛЕЖАЩИМИ ПОДПИСЯМИ ВЕРНО : СУДЕБНЫЙ СЕКРЕТАРЬ ВТ ВОЙСК НКВД ЗСО ТЕХНИК-ИНТЕНДАНТ 2 РАНГА

КУЛИК
МАНЫЛОВ, МАРКОВ

(КРЕСТИНИН)

Источник: Архив УФСБ РФ по Томской области. Д. 5621.

ОБЗОРНАЯ СПРАВКА Управления КГБ Томской области по архивно-следственному делу И. В. Овчинникова
6 января 1956 г.

Обзорная справка по архивно-следственному делу № 282255

4 июня 1939 г. бывшим НКВД СССР был арестован и привлечен к уголовной ответственности по ст. 58-10 ч. I и 193-17 б УК РСФСР Ов­чинников Иван Васильевич, 1898 г. рождения, уроженец дер. Леонтье-во Варнавинского района Горьковской области, русский, из крестьян, с 1921 г. член ВКП(б), с н/средним образованием, до ареста работал начальником Управления дорожного строительства Дальстроя ГУСДС НКВД СССР, проживал в пос. Ягодном Магаданской области.

На следствии Овчинникову предъявлено обвинение в том, что он в 1933-1936 гг., работая начальником Прокопьевского горотдела НКВД, имел приятельские отношения и был связан в быту с разоблаченными в 1936-1937 гг. активными участниками террористической троцкист­ской банды Шестовым, Овсянниковым, Арнольди и др., запрещал опе­ративному составу их разрабатывать, не очищал секретный аппарат от двурушников и предателей, оказавшихся впоследствии врагами наро­да. В сентябре 1934 г. доверил Арнольди управление автомашиной, в которой ехал тов. Молотов, и Арнольди пытался совершить теракт, перевернув машину.

Работая в 1937 г. и первой половине 1938 г. начальником Том­ского горотдела НКВД, Овчинников грубо нарушал революционную законность, проводил массовые необоснованные и незаконные аре­сты, извращал методы ведения оперативно-следственной работы, практиковал незаконные методы допросов, допускал фальсификацию следственных дел, установил стандартные справки на арест. В ре­зультате впоследствии при проверке большое количество следствен­ных дел было прекращено, а арестованные по ним лица реабилити­рованы.

Овчинников практиковал обработку арестованных в камерах через привлеченного для этой цели участника контрреволюционной пов­станческой организации Пушнина,1 осужденного на 10 лет ИТЛ; тре­бовал от работников горотдела, чтобы каждый из них заканчивал в день по 5-7 следственных дел, ориентировал их на получение от аре­стованных признательных показаний без их проверки и документации; сам лично брал вымышленные показания от ряда арестованных; за­бросил агентурную работу.

Находясь под стражей в Новосибирской тюрьме, Овчинников в январе — марте 1940 г. среди заключенных вел антисоветскую агита­цию.

Как на предварительном, так и на судебном следствии Овчинников в предъявленном обвинении виновным себя признал частично, но дос­таточно полно изобличался показаниями свидетелей и приобщенными к делу документами.

Военным трибуналом войск НКВД Западно-Сибирского Военного округа 19-24 марта 1941 г. Овчинников осужден по ст. 58-10 ч. I и 193-17 б УК РСФСР к высшей мере наказания — расстрелу. 19 мая 1941 г. приговор приведен в исполнение.

Капитан Елуферьев

Архив УФСБ по Томской области. Д.П-765. Т.2. Л.238-239.Подлинник. Машинопись. ( Архивы под грифом «секретно» А.В Большакова)

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ бывшей заключенной Л. И. Медведевой о начальнике Томского горотдела НКВД И. Овчинникове

май 1989 г. г. Томск

Мы проживали в г. Прокопьевске в 30-е годы. Я была замужем. Мой муж работал главным инженером шахты «Черная гора», а я секре­тарем-машинисткой в Прокопьевском ГО НКВД у начальника город­ского отдела Овчинникова Ивана Васильевича. В отделе мы жили дружно, весело, праздники встречали вместе. Овчинников веселый был, красивый, высокий. Обычно он был заводилой. Мы с мужем лю­били друг друга, семья у нас была хорошая, крепкая. А Овчинникова в Прокопьевск перевели из Новосибирского ОГПУ. До него начальни­ком ГО НКВД Прокопьевска был Бибрикаркле (БЕБРЕКАРКЛЕ Ф.В прим.автора) , он был очень порядоч­ный человек, совместные праздничные встречи начали при нем, а при Овчинникове продолжили.

В 1936 году мой муж и почти вся техническая и нетехническая ин­теллигенция города была арестована. Все, и в одну ночь. Арестовал Прокопьевский ГО НКВД. Семьи всех арестованных выселили, я ушла жить к отцу, он был директором банка в Прокопьевске, а арестовали в первую очередь руководство и техперсонал прокопьевских шахт. С мужем я прожила 1 год и 2 месяца. […]

Овчинников стал добиваться моей любви, я была молодая и краси­вая, я сама так считала и другие мне говорили, не то, что сейчас, что с красотой моей стало. Моя красота оказалась моим горем, всю жизнь мою сломала. Правильно говорят: «Не родись красивой, а родись сча­стливой». Вот счастье мое и было всего полтора неполных годика. По­сле зоны уже выходила замуж, но все не то. Первого мужа, как мы с ним жили, трудно забыть.

Вот Овчинников стал домогаться, в любви мне объяснялся, про­ходу не давал. И ласково и угрозами добивался меня. Говорил, что я под подозрением, что он специально это сделал, чтобы я согласилась быть его. «Никуда, — мол, — не денешься. Отдашься мне, или аресту­ем и расстреляем, чтобы другому мужчине не досталась». Ему жен-шины не отказывали, видный мужчина был, да и боялись его, он ведь принципов не имел. Юбку не пропустит, более-менее смазливую. Я ему отказывала, говорила, что замужем, что мужа люблю, а он: «Ну, это дело поправимое, мы это поправим, останешься без любимого своего, вдовой. И если со мной не будешь спать, то и тебя такая же судьба ждет». Мужа арестовали, а мог и не трогать его, если бы я поддалась ему, но тогда бы и семьи у нас не было. Не могла я. А Ов­чинников любил меня, конечно по-своему, зверски как-то, это я по­том поняла. В общем, проходу ни в НКВД, ни в городе от него не было.

Записки от мужа из тюрьмы, когда он под следствием был, Овчин­ников разрешил передавать мне, говорил, что вот, мол, видишь, я иду на уступки, а ты, мол, ломаешься. Ждал от меня ответные шаги, а мне — чем сильнее он приставал, тем противнее делался. Я его буквально возненавидела, а он от моих отказов в настоящее бешенство приходил, какие-то садистские черты в нем были.

Дошли до меня разговоры, что группу арестованных, в том числе и мужа, готовят к отправке, а куда — неизвестно. Чтобы встретиться с мужем, а я чувствовала, что эта встреча наша — последняя, я сказала Овчинникову, что, мол, подумаю, вроде, как надежду дала. А ему по­ставила условие, чтобы он разрешил нам свидание. На хитрость по­шла. Он думал недолго. Сказал, что, мол, черт со мной, он не гордый, от меня, мол, не убудет, и дал целые сутки свидания, день назначил.

Я прическу сделала, платье помню, его (мужа) любимое, надела, еды сумку приготовила и пришла на свидание.

Овчинников местом свидания определил свой кабинет, приказал моего любимого, вроде, как на допрос к нему доставить. А когда кон­вой мужа привел, со словами: «Черт с вами, блядуйте тут», вышел и кабинет закрыл с той стороны ключом. Сутки нам дал целые. […]

Через сутки пришел Овчинников, вызвал конвой. Мужа увели… Навсегда. После я узнала, что его почти сразу после нашего свидания и расстреляли. Да Овчинников и сказал мне об этом, а тогда стал при­ставать ко мне […]

Отца к тому времени выгнали из партии за связь с «врагом наро­да», он тут вскоре в Томск уехал, место жительства искать, так, мол, шанс есть уцелеть, он же знал, как все это делается. В общем, в Том­ске жилье он подыскал, и мы не стали дожидаться этих трех дней и уехали с отцом, я даже на работе ничего не сказала и документально не уволилась, все мы сделали в большом секрете.

До этого я уже ездила в Томск, поступила в медицинский институт на 1 курс, затем в Прокопьевск вернулась, и вот теперь уехала совсем. В Томске стала ходить на лекции, учеба началась, жизнь вроде нала­живаться стала, но вот 20 сентября по дороге в библиотеку столкну­лась нос к носу с Овчинниковым, его за заслуги из Прокопьевска в Томск перевели, начальником Томского НКВД.

Со мной случилась настоящая истерика, все рассказала отцу вече­ром. Отец Овчинникова буквально ненавидел.

В 12 часов ночи за мной пришли. Меня взяли, хотя не прописана была. Вещи все описали, ордер на арест показали, выписан был. Помню, повезли когда и из дома выводили, то снег шел. Привезли на Ленина, 42 ночью, в час ночи, поместили в камере, приставили одного конвои­ра. Из разговора с ним поняла, что арестовали меня по приказу Овчин­никова. Ему позвонили, он приехал, завел меня в кабинет, конвоира от­пустил и завел старую пластинку про любовь, и с угрозами стал приста­вать. Я плюнула ему в рожу и прыгнула в окно, даже не сообразив, ка­кой это этаж. Мне все равно было, а окно было без решетки, и он его открыл, так как было душно и жарко. Я этим воспользовалась. Упала я мягко, даже не ушиблась, и скорее бежать от этого здания в сторону дома. Удивительно, но за мной никто не погнался. Отдышалась, успо­коилась, походила по Томску, думала, что дальше делать. Решила зайти домой, взять вещи и уехать из этого города, подальше от Овчинникова, куда глаза глядят. К дому подходила осторожно, ничего подозрительно­го не заметила, зашла домой, а там меня уже ждали.

В общем, опять доставили на Ленина, 42, второй раз за ночь. Овчинни­кова не было, позвонили ему опять, и, видно, по его распоряжению повезли в ИТК № 6 (колонию «Шестерку»). Она была в районе нынешнего «Сибмо-

тора» и ГРЭС. Определили в барак и держали там до снега. Допрашивали в колонии, иногда на допрос водили в ГО НКВД.

Допрашивали про отца, ему готовили обвинение по ст. 58-10, ан­тисоветские разговоры и агитация. Я запустила чернильницей в следо­вателя и меня посадили в ШИЗО (штрафизолятор), затем опять в жен­ский барак. Там у меня была подруга по фамилии Овсянникова. Кор­мили нас распаренной соей. Сказала, что соя — говно, Овсянникова стуканула (вот такая подруга), опять посадили в ШИЗО. Старостой у нас в бараке была Земсонова, тоже стукачка, стучала и Угрюмова, же­на «высокого начальника». Вообще, по зоне, жены начальников себя нехорошо вели очень часто. […]

Овчинников с какой-то комиссией приходил в лагерь, еще в «шес­терку», меня там видел, рожу скривил брезгливую: «Теперь подох­нешь, сука!». Больше меня не касался, но чувствовала, даже на допро­сах, что он меня пасет, наблюдает, что со мной будет. В лагере в бара­ке сидело 600-700 человек женщин. Большинство из интеллигентных семей. Медики, филологи и другие. […]

По зоне помню хорошо одного человека. Мужик, по фамилии Васильковский. Когда посадили, почему не расстреляли, сколько отси­дел, он, наверное, и сам уже не помнил. Бывший адмирал, здоровен­ный мужик, умница, благородный, огромного интеллектуального уровня, прекрасный собеседник. Я с ним сдружилась, помогала ему, чем могла, но кусок хлеба, миска похлебки для него было очень мало. Это был когда-то физически очень развитый человек, очень высокий. Он «доходил», превращался в «доходягу», а у меня возможности тоже были не ахти какие. Умер он от истощения зимой. Когда его на санях по зоне закрытого куском ветоши везли, так ноги торчали из саней и бороздили по снегу. У него было 5 заповедей, им разработанных, дающих некоторую гарантию не попасть в тюрьму. Он с философским складом ума их в зоне разработал.

Вот они: 

  1. Не думай. 
  2. Если думаешь — не говори никому. 
  3. Если сказал — не пиши. 
  4. Если написал — не публикуй. 
  5. Если опубликовал — сразу же пиши опровержение. […] 

Да, когда Овчинникова арестовали в 1938 году, его посадили в ка­меру Томской тюрьмы, следствие по нему начали там. Он в камере вел себя очень буйно, хулиганил, никак не хотел примириться с арестом. Все стены исписал стихами, в большинстве своем антисоветского со­держания. Это мне рассказали люди, которые после его отправки в Новосибирск убирали камеру, где он сидел. Стихи сцарапывали со стен скребками, и закрашивать пришлось потом. Сейчас как-то мне его даже, вроде бы, немного жаль.

Со слов Медведевой Л. И. записал Девянин С. А.

( Архивы под грифом «секретно» А.В Большакова)

ОВЧИННИКОВ Иван Васильевич — фото из следственного дела 1940 -1941 год.

Арестованный начальник Томского ГО НКВД И. В. Овчинников писал следователям: «Да, безумная обстановка 1937 года, безумное проклятое время, тот психоз, которым были охвачены все мы, лишили разума и обрекли с неизбежностью рока на действия, которые возведены сейчас в преступление… […] Я был поражён установками на размеры операции, на упрощённый порядок следствия… переживал тогда жуткие минуты страшной внутренней борьбы, примерял свою совесть и рассудок, не согласные с этой операцией, с необходимостью выполнения долга службы, диктуемого сверху, со ссылкой на Москву, но бороться с этой линией УНКВД не смел, т. к. думал, что раз Москва требует, значит так надо, значит я оперативно и политически отстал, не вижу того, что видно с московской колокольни, на которой сидел Ежов. А ведь Ежов не только нарком НКВД, это для меня был прежде всего секретарь ЦК и председатель комиссии партконтроля. Это, как говорится, не фунт изюму. Все ссылки на него [со стороны УНКВД] я понимал прежде всего как ссылки на указания ЦК ВКПб)» В этом ярком заявлении, тем не менее, отсутствует объяснение того, почему Овчинников так искренне поддерживал соревнование по количеству арестов.(ТЕПЛЯКОВ А.Г)

П-3, оп.15, д.12426, 0001П-3, оп.15, д.12426, 0003П-3, оп.15, д.12426, 0007П-3, оп.15, д.12426, 0008П-3, оп.15, д.12426, 0009П-3, оп.15, д.12426, 0010П-3, оп.15, д.12426, 0011П-3, оп.15, д.12426, 0012

Реклама